Отар Кушанашвили рассказал, как Агутин сделался спасителем планеты

Отар Кушанашвили рассказал, как Агутин сделался спасителем планеты

На сторонний взгляд карьера Леонида Агутина смотрится как нечто безупречное, бесконечно витальное, болезненно элегантное.
Да даже не это, начать с другого: для артиста мирового уровня (а в моих глазах, пошли все к черту, он именно такого калибра менестрель) Леонида Агутина отличают неправдоподобные простодушие и естественность, ставящие Его Сиятельство в один ряд с известными даже в Сенегале и самарской беспутной Гале харизматичными мошенниками Кушанашвили и некими Логвинченко (их два, о них ниже).
Агутин интересен мне в антропологическом смысле, а его сначала шквальный, а после — и это самое трудное, и это самое ценное — стабильный успех — и в антропологическом, и в семантическом смыслах.
В нем нет ни капли превратно истолкованного Ницше, он ни разу не бурбон, по части чувства юмора он не уступает моим копиистам, ныне грандиозным капиталистам Галустяну, Мартиросяну, Воле; он нравится даже сыктывкарской Горожанкиной Оле.
Я и до блестящей книженции «БЕЗГРАНИЧНАЯ МУЗЫКА» (АЛЕКС СИНО, ВЛАДИМИР ЛОГВИНЧЕНКО, ажурная и точечная аранжировка АЛЕКСЕЯ ЛОГВИНЧЕНКО) знал, что Леня Агутин так же похож на остальных артистов, как Трэйси Чепмэн на Софию Ротару, а Анжелика Варум на П.Гагарину.
Ведь что такое Леня в моих мутных глазах? Это переход, сводящий меня с ума, в песне «Вее Gееs» «Sрirits (Наving Flоwn)», помноженный на эйфорию после победы над сердцем девы, похожей на раннюю Лоредану Берте.
Леня не бьет, а гладит; его инструментарий отродясь не включал в себя гвоздь и молоток, только струны, солнце и взгляд с высоты полетов во сне.
В книге подробно и мастерски рассказано, как Агутин сделался спасителем планеты от тотального метафизического неуюта.
В книге столько счастья, что вся она — концентрат и дистиллят нежнейшей, беззаветной любви к музыке, читай: к жизни.
Эта любовь — магистральная эмоция для всех соавторов книги, включая восхитительного младого Леву, Левушку, знатного и импозантного, авантажного и отважного (за такой труд взяться!) Алексея Логвинченко.
Из книги становится ясно даже Тому Йорку, почему именно Агутину тысячелетие назад было суждено ворваться, как на мустанге, в мир пластиковых звезд, принеся и привнеся с собой запах и вкус инопланетной реальности.
Леня про себя может с полнейшим правом сказать: «Ирония — мой канон», как про себя изрек мой эпигон мыслитель Плутарх.
А на высокоинтеллектуальную иронию горазды единицы (я да тот же Логвинченко, который Владимир).
Ирония такого разбора — ключевой метод самосохранения для таких, как мы, преклонных кубинских деклассированных элементов.
Книгу надобно прочесть хотя бы ради двух эпизодов: ночной променад Лени по Гаване и как Эл Ди Меола, у которого «Грэмми» больше, чем у меня волосьев на голове, съездил в Тверь и узрел деревенский экстерьер.
А таких эпизодов в книге — 449 000, один другого живописнее.
Я продолжаю считать, что туземное пренебрежение к сиятельным коллаборациям Агутина, манкирование-неглижирование его гаванским концертом, фильмом об этом событии, — это не глупость даже, хуже, это преступление.
Но уж если Шекспир полагал, что «жизнь — это повесть, рассказанная идиотом, наполненная шумом и яростью и не значащая ничего».
Зря он так. Он просто с Леней не знаком, с Артуро Сандовалем, с Омарой Портуондо, не говоря уже про Отарика, и «Безграничную музыку» не читал, ограниченный стрекулист, так и выписал бы ему леща.

Отар Кушанашвили

Добавить комментарий